По мнению подавляющего большинства специалистов по вопросам семьи "кризис отцовства" в целом оформился как одна из наиболее обширных и серьезных проблем семейного взаимодействия в последней трети ХХ в. Показатели кризиса очевидны даже для невооруженного научно-исследовательским опытом взгляда: падение рождаемости, увеличение частоты ранних, а также внебрачных рождений, из которых лишь треть признается отцами, рост числа отказов от детей и даже убийств, эмоциональное отчуждение между членами большинства российских семей, увеличение количества разводов (показатель в России один из самих высоких в мире), мужской алкоголизм, насилие в семье, рост психологической безотцовщины (нерепрезентативность отцовской фигуры во внутрипсихической жизни ребенка). По статистическим сводкам последних десятилетий наша страна находится в состоянии устойчивого процесса депопуляции, имея один из самых высоких темпов естественной убыли населения. Репродуктивные установки населения крайне инертны и меняются под влиянием ряда социально-экономических, культурно-исторических, социально-психологических факторов крайне медленно. Сложившиеся к настоящему времени параметры самого населения и его воспроизводства таковы, что население в ближайшем будущем будет продолжать сокращаться, через 5-6 десятилетий при самом худшем варианте ее развития население нашей страны может сократиться примерно вдвое. Правительственные меры по изменению репродуктивных установок населения (материальные поощрения и социальные льготы) дают определенный результат, обеспечивая прирост рождаемости по сравнению с предыдущим десятилетием. Но чиновничий аппарат мало занимают последствия этой "моды на детей". Бездумные зачатия и роды без учета готовности супругов к родительству, или, того хуже, роды по расчету - ради получения социальных льгот на приобретение жилья и т.п., отнюдь не способствуют гармонизации семейного взаимодействия, институциализации семьи как уникальной системы по воспроизводству гармоничных и социально адаптивных индивидуумов. Налицо обширный кризис семьи, затрагивающий все новые и новые сферы семейного взаимодействия.

Исходя из вышесказанного, можно предположить, что "кризис отцовства" следует рассматривать и как аспект кризиса семьи, и как аспект кризиса маскулинности. Институт отцовства и реализующие его практики - необходимые элементы гендерного порядка, соотношения мужских и женских ролей и деятельностей. Как справедливо заметил И.С.Кон, отцовство - одна из главных мужских идентичностей, аспект маскулинности.

На данный момент мы имеем возможность наблюдать слом социальных стереотипов в отношении дихотомии маскулинности-феминности, обусловленный усложнением социально-групповой структуры общества. В современной культурной ситуации проблема гендерных различий приобрела кризисный характер. Вступает в силу закон поливариантного социального взаимодействия. До недавнего времени проявления "маскулинных" черт у женщин и "феминных" черт у мужчин были для психологов источником беспокойства. А среди людей, далеких от психологии, такое понимание широко распространено и сейчас.

К тому же, в силу сложившейся демографической ситуации к середине ХХ в. мужское влияние в различных сферах (в том числе, и на подрастающее поколение) было заметно ослаблено. По сей день потребность быть наставником, духовным гуру, вождем или мастером, который передает свой жизненный опыт следующим поколениям, имманентно присущая зрелой маскулинности, практически никак не институционализирована. По мнению Е.Ю.Алешиной и А.С.Волович [1991], при недостатке ролевых моделей мужского поведения мальчики вынуждены выстраивать свою половую идентичность от противного: не быть феминным - значит быть маскулинным. Г.Б.Хасанова пишет, что в отсутствии реальных носителей истинно маскулинных черт влечет подавление в себе всех качеств, которые считаются женскими, низкую оценку всего, что наделяется феминными чертами (в том числе, забота о детях, супружеская верность и т.п.)

Дифференциальная социализация, используя два основных механизма - дифференциальное усиление и дифференциальное подражание, формирует у мужчин и женщин различающиеся психологические черты. Но, строго говоря, социальные нормы и социализация не создают крайне мужественных мужчин и крайне женственных женщин. Впервые обратила внимание на то, что мужественность и женственность не противопоставлены друг другу, а человек может обладать одновременно и маскулинными и феминными чертами американский исследователь Сандра Бем (S. Bem, 1974). Подтверждение гипотезы о наличии в структуре человеческой психики как маскулинных так и феминных качеств и в психоаналитических концепциях, в частности в теории К. Г. Юнга, который в своем труде "Архетип и символ" ссылается на то, что с незапамятных времен в мифах всегда присутствовала идея о сосуществовании мужского и женского начал в одном теле. "Психологические интуиции такого рода обычно проецировались в форме божественной пары Сидиги или в идее творца-гермафродита... Существует герметическая философия с ее внутренним человеком - гермафродитом и андрогином, "homo Adamicus", который хотя и предстает в мужской форме, всегда носит в себе Еву, т.е. жену свою, "скрытую в его теле", как говорит средневековый комментатор Hennetis Tractatus Aureus" Таким образом Юнгом были воспроизведены два архетипа: Анима и Анимус. "Анима - это олицетворение всех проявлений женственного в психике мужчины: таких как смутные чувства и настроения, пророческие озарения, восприимчивость к иррациональному, способность любить, тяга к природе и - последнее по порядку, но не по значению - способность контакта с подсознанием. Олицетворение мужского начала в женском подсознании - анимус - имеет, подобно аниме у мужчин, и позитивные, и негативные черты. Для него наиболее характерна не явная, но непреклонная убежденность. Даже у женщины с очень женственной внешностью анимус может представлять в не меньшей степени жесткую, неумолимую силу. Иногда в женщинах открывается нечто упрямое, холодное и совершенно недоступное" По мнению К.Г. Юнга, Анима есть психическая репрезентация женских генов, находящихся в меньшинстве в мужском теле, и, наоборот, Анимус - мужских к теле женщины. Эта гипотеза тем более имеет смысл, если учесть, что развитие и мужских и женских эмбрионов человека на ранних стадиях происходит по гермафродитному принципу. Как утверждают психофизиологии и психологи - эволюционисты Джек и Линда Палмер, все индивидуумы, являются ли они генетически мужчинами или женщинами, начинают жизнь с одинакового строения, включая их репродуктивную анатомию. Вплоть до пятой недели с момента зачатия мужчины и женщины фенотипически неотличимы. Только после дифференциации первичных половых желез в яичники или семенники и продуцирования соответствующих гормонов наблюдается дифференциация эмбрионов на мужские и женские. Женский мозг с его более высокой степенью симметрии левого и правого полушарий и толстым мозолистым телом представляет собой первичную модель. В мужских плодах семенные железы вырабатывают тестостерон, который проникает через гематоэнцефалический барьер и там превращается в женский половой гормон эстрадиол при помощи фермента, называемого ароматазой. Парадоксально, что именно эстрадиол вызывает маскулинизацию головного мозга.

Итак, согласно Бем (Bem, 1974), душевное здоровье не должно иметь гендера, а андрогиния положительно влияет на психологическое состояние человека. Была обнаружена связь андрогинии с ситуативной гибкостью (т. е. способностью быть настойчивым или центрированным на интересах других в зависимости от ситуации) (Bem, 1975; Vonk & Ashmore, 1993); высоким самоуважением (Mullis & McKinley, 1989; Orlofsky, 1977; Spence et al., 1975); мотивацией к достижениям (Spence & Helmrich, 1978); субъективным ощущением благополучия (Lubinski et al., 1981). В дополнение к этим данным упомянем о том, что Заммичьели и его коллеги (Zammichieli et al., 1988) обнаружили, что в семьях, где оба супруга были андрогинными, выявлялся более высокий уровень удовлетворенности браком, нежели в семьях, где один партнер или оба были поло-типизированы. У Айкс (Ickes, 1993) находим обсуждение целого ряда исследований, которые указывают на то, что отношения, в которых хотя бы один из партнеров андрогинен, больше удовлетворяют обоих. Однако недавнее исследование показало, что степень удовлетворенности браком зависит, в частности, от женственных качеств одного из супругов - мужчины или женщины. Это объясняется тем, что заботливость, опека, чувственность идентифицируются с женственной фигурой, и в то же время именно они определяют качество взаимоотношений (Ickes, 1993).

Майерс (Myers, 1990) указал еще на один важный контраргумент, касающийся социобиологии и гендерных ролей. По его мнению, гендерно-ролевые различия существуют постольку, поскольку способствуют выживанию особей данного вида. Однако Майерс заметил, что расположись гендерные роли по-иному, они бы с не меньшим успехом способствовали выживанию особей. Сила и агрессивность у женщин имели полное право сохраниться в ходе естественного отбора, так как сильная и агрессивная женщина может лучше защищать своих детей.

Допустим, что когда-то различное поведение мужчин и женщин служило выживанию человеческой особи. Однако это вовсе не означает, что данные различия сохранились в генетическом коде. Вполне допустимо, что механизм, служивший для наследственной передачи этих различий, имел социальную природу. Исходя из того что половые различия в поведении животных носят инстинктивный характер, многие исследователи делают вывод, что точно так же дело обстоит и у людей. Но человеческий мозг, в отличие от мозга животных, оставляет на откуп инстинктам лишь малую часть поведения, гораздо большая связана с научением. Именно поэтому люди успешно расселились по всему земному шару и демонстрируют поразительную вариативность поведения. Быстрые (в историческом смысле) перемены, которым в последнее столетие подверглись женские и мужские роли, свидетельствуют о важности культуры в создании и уничтожении гендерных различий. Эти перемены скорее революционного, чем эволюционного характера. В частности, с годами все более очевидно сокращается разрыв в эффективности выполнения мужчинами и женщинами математических и пространственных задач. Розенталь и Рубин справедливо заметили, что эти перемены происходят "быстрее, чем перемещается ген" (Rosenthal & Rubin, 1982, p. 711).

Таким образом, сложно говорить о гендерных стереотипах, как о генетически запрограммированных паттернах гендерного поведения. Гендерные стереотипы в большей степени социально обусловлены и часто действуют как социальные нормы. Нормативное и информационное давление вынуждает индивидуума подчиняться гендерным нормам, стараться соответствовать гендерным ролям ради получения социального одобрения и избегания социального неодобрения.

В свете современной тенденции к унификации половых ролей на первый план выходит тендерная идентификация индивидуума за счет своей более гибкой структуры и вариативности, нежели стереотипизированная структура гендерных ожиданий социума. Тендерная идентичность - внутреннее восприятие человеком своего пола, степень, в которой каждый индивид идентифицирует себя в качестве мужчины или женщины или некоего сочетания того и другого, это внутренняя структура, создаваемая в процессе развития, организовывающая образ Я и социально функционирующая в соответствии с полом. Она определяет, как индивид переживает свои гендер, способствует чувству уникальной тождественности и принадлежности, в том числе и специфическому переживанию своих родительских ролей (Кон И.С, 2003).

На историко-антропологическом, макросоциальном (социетальном) уровне институт отцовства рассматривается в системе других социальных институтов и способов межпоколенной трансмиссии культуры. На микросоциальном уровне на первый план выходит изучение отцовской деятельности в контексте конкретной семьи, где отец выступает как воспитатель и воспитуемый.

Ссылаясь на историческую обусловленность, И.С. Кон утверждает, что в большинстве традиционных обществ "настоящий мужчина" не просто сексуален, но обязан иметь семью и детей, для которых он является защитником и кормильцем. Иногда символические нормы подкреплялись фискальными: в русской деревне размеры земельного надела зависели от количества детей. Вместе с тем разные общества, в зависимости от способа производства, гендерного порядка и структуры семьи, дифференцируют отцовские обязанности. В зависимости от особенностей того или иного общества, нормативный образ отца включает в себя несколько ипостасей: а) персонификация власти, б) кормилец, в) высший дисциплинатор, г) пример для подражания сыну, а иногда и непосредственный его наставник в воинской и общественно-трудовой деятельности. Именно по этим критериям общество оценивало степень отцовской успешности и на них основано мужское самоуважение. Физическое отсутствие отца в семье - не только следствие его внесемейных обязанностей, но и средство создания социальной дистанции между отцом и детьми ради поддержания отцовской власти. Хотя традиционная отцовская роль предполагала защиту и материальное обеспечение детей, на отцов нигде не возлагались обязанности по непосредственному выхаживанию и воспитанию детей. Как бы ни варьировали индивидуальные отцовские практики, эти функции считались женскими, несвойственными и ненужными мужчинам. У многих народов существовали строгие правила избегания, накладывавшие жесткие ограничения на общение отца с сыном, особенно - на проявления ласки и нежности. С этим связано распространенное представление, что мужчина "по природе" не способен ухаживать за детьми, хотя оно противоречит психологическим и антропологическим данным.

Существенное влияние на характер отцовства оказало пространственное разделение труда и быта. В доиндустриальном обществе "хороший отец" был воплощением власти и инструментальной эффективности. Хотя в патриархальной крестьянской семье отец не ухаживал за детьми, они, особенно мальчики, проводили много времени, работая под его руководством. В городской среде этого уже нет. Как работает отец, дети не видят, а количество и значимость его внутрисемейных обязанностей меньше, чем у матери. Это влияет и на механизмы принятия семейных решений. По мере того как "невидимый родитель" становится более доступным, он все чаще подвергается критике, а его авторитет, основанный на внесемейных факторах, заметно снижается. Ослабление и даже полная утрата мужской власти в семье отражается и закрепляется в стереотипном образе "отцовской некомпетентности". К тому же отца оценивают по традиционно женским критериям, по его достижениям в той деятельности, которой он раньше не занимался и к которой его не готовили.

Для современных мужчин эмоционально-психологические аспекты отцовства значительно важнее, чем это было в прошлом. Эмпирические исследования отцовских практик показывают, что степень вовлеченности отца в непосредственный уход, общение или игру с ребенком, мера доступности отца для ребенка и мера его ответственности за воспитание и принятие соответствующих решений в последней трети ХХ в. существенно выросли. Для более молодых и более образованных мужчин семья психологически важнее работы, она занимает центральное место в их жизни и во многом определяет их психическое благополучие.

Однако и социальное определение, и субъективное переживание отцовства остаются внутренне противоречивыми. Для многих мужчин отцовство - своего рода пакетное соглашение, предполагающее эмоциональную близость, социальную защиту и материальное обеспечение. Но потребность в эмоциональной близости с детьми часто приходит в конфликт с заботами, связанными с жизнеобеспечением семьи. Участие в повседневной жизни своих детей для большинства мужчин является скорее факультативным, чем конституирующим принципом отцовства.

На макросоциальном уровне, "прирост" отцовской заботы практически уничтожается тем, что из-за увеличения числа внебрачных детей и разводов все большая доля мужчин не живет со своими семьями. После развода большинство детей остаются с матерью, их общение с отцами ограничивается, а то и вовсе прекращается. Отчасти потому, что мужчины сами теряют к ним интерес, а отчасти потому, что бывшие жены препятствуют таким контактам. В результате на макросоциальном уровне безотцовщина не уменьшается, а растет. Новый стиль отцовства, предполагающий более тонкую душевную организацию, одновременно делает мужчину психологически более уязвимым. Это порождает целый ряд сложных моральных и юридических вопросов. Еще один источник неопределенности и неуверенности - возможность генетического определения отцовства. Это делает отцовство как элемент мужской идентичности все более проблематичным и фактором риска. Другими словами, для современных мужчин детей не обязательно иметь (можно удовлетворять сексуальную потребность и без зачатия), трудно содержать (материальное благополучие семьи традиционно считается обязанностью мужчины), легко потерять (чаще всего в результате развода) и, в придачу, они могут оказаться чужими.

Уникальное Гарвардское лонгитюдное исследование, продолжавшееся с конца 1930-х до конца 1980-х годов, объектом которого были четыре поколения мальчиков из одних и тех же семей, показало, что а) индивидуальный стиль отцовства сильно зависит от собственного прошлого опыта мужчины, от того, каким был его собственный отец, б) этот опыт передается из поколения в поколение, от отца к сыну и дальше, и в) ответственное отцовство чрезвычайно благотворно как для сыновей, так и для отцов. В передаче отцовского опыта присутствует как подражание (отец или дед как ролевые модели), так и критическая переработка отрицательного опыта (не повторять того, что тебе не нравилось в собственном отце). Но если передается положительный отцовский опыт, так же передается и отрицательный опыт или опыт безотцовщины.

Большинство зарубежных психологов и психофизиологов считают и научно обосновывают тот факт, что принципиальной разницы между отцом и матерью в уходе даже за совсем маленькими детьми нет (Werneck Н., 2001). Отец может делать это так же хорошо, как и мать, что доказано исследованиями. Некоторые исследования показали, что в процессе "становления отца", еще в период беременности партнерши, в организме мужчины, как и женщины, происходят гормональные изменения. В течение всего периода беременности у мужчины - будущего отца понижается уровень тестостерона в крови (Werneck Н., 2001). Беспокойство и желание разделить с супругой ее тяготы, вызванные беременностью, могут быть настолько сильными, что мужчина начинает испытывать те же физиологические симптомы, что и его жена, например тошноту по утрам. По результатам недавно проведенного в Америке обследования 23% будущих отцов страдают таким синдромом сопереживания (Lepkin, 1982).

Из вышесказанного можем сделать вывод о том, что "кризис отцовства" порожден рядом факторов социально-психологического характера и не является спонтанным, алогичным явлением. Назревание необходимости изменений в отцовско-детской сфере нарастало параллельно феминизации современного общества, его бурному развитию в сторону равноправия, урбанизации, техногенности. Не смотря на то, что любой кризис причиняет массу беспокойства, потерь, а, в данном случае, и большое количество сломанных судеб, в своих недрах он несет огромный потенциал к изменениям структуры общества и человеческого сознания. Нельзя игнорировать тот факт, что дифференциальная социализация, закрепляющая в нашем сознании четкие гендерные стереотипы, на протяжении многих тысячелетий сослужила человечеству неоценимую службу, обеспечив его выживание и расселение. Но и рассмотрение ее как непоколебимую истину, мерило психического здоровья индиндивидуума, неизменную дефиницию не представляется возможным. Меняется социум, его потребности, условия существования, его возможности и требования, в след за этим возникает необходимость в изменении его структур, в частности, гендерных. Те гендерные стереотипы, которые участвовали в обеспечении выживания человеческих особей, ныне препятствуют укреплению и полноценному функционированию семейных союзов. В связи с чем все более явно проступает необходимость в изменении ни только в системе полоролевого воспитания подрастающего поколения, но и преобразования самосознания зрелого поколения в сторону гармоничной, андрогинной его структуры.

www.allrus.info

http://viperson.ru/wind.php?ID=645494